Последнее дело майора Чистова

– Снял квартиру? – эхом уточнил майор, хотя уточнять здесь, в сущности, было нечего.
Чистов счел необходимым выразить радость, хотя на самом деле сильно расстроился. Дуэт в трубке был уверен, что вечером порадуются все вместе. Майору было предложено разобраться с его трупаками по-быстрому – так, чтобы осталось время вечером посидеть.
– Трупак всего один, – напомнил майор.
  
– Пока один, – поправил его подполковник; смех в трубке. – А потом могут посыпаться – только принимай… Привет Бармалею!
Чистов знал, что пару недель назад подполковник ушел из семьи: кто-то даже спрашивал, где он, собственно, сейчас живет. Теперь он знал ответ на этот вопрос, и этот ответ его не радовал.
Задумчиво мигая, машина выехала на улицу Красного Курсанта. По улице строем и поодиночке действительно двигались курсанты. Были они в спортивной форме и направлялись – в личное время – участвовать в футбольном первенстве. Курсанты переходили улицу в положенном месте, и полицейская машина их пропускала. Чистов всматривался в лица идущих. Обычные курсанты – не сказать, чтобы чрезмерно красные. Переходят себе улицу повзводно, не пропуская автомобили.
– Непруха, – сказал водитель. – Надо же было с ними столкнуться!
Майор бросил на него быстрый взгляд.
– А вы бы с кем предпочли столкнуться – с Бармалеем?
Возникла неловкая пауза. Почему нет – думал, возможно, водитель. Бармалей как раз таки мог выглядеть вполне импозантно. С бабочкой на шее и длинным черным зонтиком в руке. Спешить на свою улицу.
16 июня, 15:30
Машина приближалась к Бармалеевой улице. На ее пути неожиданно оказались еще две футбольные команды. Из качавшихся над головами игроков табличек следовало, что одна представляла Институт доисторических исследований, другая – Лабораторию низкомолекулярных соединений. Первые знали всё о доисторическом периоде истории, вторые – о вещах низкомолекулярных. Обе сферы были в равной степени далеки от повседневности. Надо ли говорить, что и эти команды стремились на спортивную площадку, чтобы участвовать в футбольном соревновании.
Как рассказывал впоследствии Чистов, в какой-то момент картинка в ветровом стекле резко изменилась. Произошло это настолько незаметно, что на саму перемену майор обратил внимание не сразу. По Бармалеевой продолжали идти две команды скелетов. Да, в трусах, да, в футболках, но – скелетов.
Впереди, судя по повязкам на рукаве, двигались капитаны команд. У одного из них в руках был мяч, у другого – кубок, который, очевидно, предполагалось вручить по итогам матча. Майору бросилось в глаза, что мяч выглядел старомодно. Был сшит из продолговатых полосок кожи, а под тугой его шнуровкой скрывалась резиновая камера. В какой-то момент первый капитан небрежно скинул мяч на ногу и дальше пошел, жонглируя им.
– При жизни он мог набивать мяч до двух тысяч раз, – сказал капитан с кубком. – Двух тысяч! Не опуская на землю.
– Сейчас, конечно, так уж не получится, – пожаловался капитан с мячом. – Теперь дай бог пятьсот раз набить.
– Да ты хотя бы триста набей – тоже мне Пеле нашелся! – отчего-то рассердился капитан с кубком. – Я тогда тебе, блин, сам этот кубок вручу.
Какое-то время два капитана молчали. Раздавался лишь стук набиваемого мяча. Было ясно, что капитан с мячом обдумывает ответ. Поймав мяч рукой, он негромко сказал:
– А ты лучше подумай – только головой: сколько уже в Зените сменилось тренеров, а ни один в команду нас не пригласил. – Капитан нарисовал в воздухе вопросительный знак. – Спрашивается: почему? И это при том, что в основном составе у нас – кандидаты и доктора.
Тот, кому предлагалось подумать, приумолк.
– А я тебе отвечу, – не потерялся собеседник. – Просто наша игра кажется им слишком академичной.
Увидев в окне машины майора Чистова, капитан с кубком поднял изделие над головой (от ветра шевелились остатки волос на черепе) и крикнул:
– Кубок профсоюзов, блин! А профсоюзы, как известно, – крылья Советов.
Чистов вяло помахал скелетам и смотрел, как один за другим они скрывались в тесном чреве Петроградской стороны.
Вот она, Бармалеева улица. Узка. Темна. Полностью соответствует своему названию.
Легенда такова. Писатель Корней Чуковский и художник Мстислав Добужинский шли по Бармалеевой улице. Куда шли – непонятно, да не очень-то и важно. Куда, в конце концов, могут идти писатель с художником, находясь на Петроградской стороне? Существенно то, что их внимание привлекло название улицы. Чуковский начал было разворачивать гипотезу о предполагаемом англичанине Бромлее – допустим, аптекаре или цирюльнике, но Добужинский интуитивно понял, что Бармалей мог быть только разбойником. Он раскрыл свой этюдник и несколькими штрихами злодея изобразил.
Специалисты по топонимике не согласны ни с Чуковским, ни с Добужинским, и полагают, что своим названием улица обязана домовладельцу Бармалееву, жившему здесь (и это отражено в документах) в конце XVIII – начале XIX века. В пользу такой версии говорит и то, что параллельные улицы также названы именами домовладельцев, причем тоже не без изящества: Плуталова, Подрезова и Шамшева улицы. Есть там еще Полозова улица: она носит имя владельца питейного заведения.
Названия эти пребывают в такой гармонии, что в 1923 году параллельную Покровскую улицу переименовали в честь Сергея Ивановича Подковырова, который был не домовладельцем, а совсем даже наоборот – секретарем партийной организации Петроградского трамвайного парка. На каком-то жизненном этапе Сергей Иванович, образно говоря, сменил трамвай на бронепоезд. Когда же Подковырова, человека бурной судьбы, в конце концов где-то подстрелили, возник вопрос об увековечении его памяти. Всякому понятно, что увековечение памяти человека с такой фамилией не могло быть беспроблемным, но здесь помог, что называется, хороший контекст: имя Подковырова просто просилось в этот уголок Петербурга.
То, что увековечиваемый не был домовладельцем, не имело уже никакого значения. Впрочем, домовладельческая версия названия Бармалеевой улицы не отменяет версий Чуковского и Добужинского. Можно быть англичанином, разбойником, владельцем дома и даже питейного заведения одновременно. При благоприятном стечении обстоятельств – еще и секретарем парторганизации. Для нас в данном случае важно, что в результате совместного творчества писателя и художника родилась книга, на которой, можно сказать, воспитывался майор Чистов. Что и говорить, все мы на ней воспитывались.
Выйдя из машины, майор одернул рубашку и велел себе взбодриться. Смутно припоминал, как Гущин, побывав однажды у него в гостях, сказал, что дом его отвечает всем запросам одинокого мужчины. Что в точности имелось в виду, неясно. Не ахти какая фраза, но произнесена она была задолго до того, как подполковник стал одиноким мужчиной. Спустя пару лет он повторил ее слово в слово. Готовился? Мечтал?
Да, подполковника Гущина в его жизни стало больше. Да, Гущин – не тот, с кем хочется общаться постоянно. Подполковника Гущина, строго говоря, вообще не хочется видеть… Некоторые даже считали его пятном на безупречно белом мундире Межведомственного отряда. В соответствии со своими качествами он должен был поселиться на Бармалеевой улице. Произошел очевидный сбой, и дело теперь так просто не поправишь.
Впрочем, в жизни есть и хорошие стороны, которые нужно ценить. Например, лето. Чистов втянул ноздрями воздух – июнь месяц! Ветер трепал рубашку, на спине проступила влажная полоса. Майор не видел ее, но знал, что она всегда появляется там, где тело соприкасается с сидением. Когда она высохнет, останется соляной след. Толстые сильно потеют – кому это понравится?
  
А вот некоторые толстяки никого не раздражают. Например, Паваротти. Когда пел, не то что носовой платок держал – махровое полотенце. После одной-двух песен оно становилось мокрым. Он лоб им вытирал и на манер шарфа обматывал вокруг шеи, но какие-нибудь десять минут – и можно снова выжимать. Так ведь это Паваротти – ему попробуй выразить неудовольствие… Где сейчас разлагаются его золотые связки?